Знакомства калмыкова оля куровское

Calaméo - Telek

Монументальная и станковая скульптура, графика академика А. Н. Бурганова . А что до калмыков, о которых я давеча упомянул, то, выражаясь фигурально, И вот мы чуть не кинулись к вам знакомиться в три часа ночи. меня когда-то то есть, тогда, когда мы разошлись с Олей с Ольгой Александровной Когда вышел с Куровским и Н, нас тотчас встретил один. Второе место - "Знакомство", Лаптева Яна, педагог - Попова Наталья . Второе место - "Приключение", Медведева Оля, педагог.

Ибо воистину страшная повесть Иова стала нашей повестью. Но истребил Сатана, с изволения Господня, все его имущество и поразил его проказою от подошвы до темени. И взял человек черепицу, чтобы скоблить себя ею, и сел в пепел вне селения. И открыл уста свои и проклял день свой: За что Ты со мною борешься? За что гонишься, как лев, и нападаешь на меня и чудным являешься во сне? Но не ответит мне Бог!

Если продлится мой срок, может быть, душа моя, перегорев в этом злом огне, вновь взглянет с высоты на все то земное, низкое и подлое, грязное и кровавое, чем так больно живу я.

Но пока я живу им, как страстно хочется порою проклясть день рождения своего! К Небу, к Вечному? Но уж если что гибнет, исчезает с лица земли в наши дни, так это прежде всего вера в этого ближнего. И они говорят давно готовое, привычное своим блудливым языком: Будь жертвой за своего будущего потомка, верь в Сион грядущий. Но зачем мне видеть лес, если я вижу на каждом суку этого леса удавленника. Кто уверит меня теперь, что этот будущий человечнее и лучше меня, настоящего?

А грядущий Сион — Бог мой, разве, повторяю, не к ветхозаветным дням возвратились мы, когда гибли величайшие царства земли, поражая народы мистическим ужасом, неотвратимостью рока, ненасытностью Иеговы?

Может быть, уже навеки пал он, чтобы уже никогда не восстать из праха и унижения? То, что творится в Европе и особенно в России, самой Россией и над нею, так чудовищно, так преступно, так гнусно и нагло, что слово совершенно бессильно выразить даже тысячную долю того, что оно должно было выразить.

Это очень страшная потребность — крикнуть о невозможности молчать. Но во сто крат страшнее такое состояние, когда чувствуешь, что по-настоящему можешь сказать только одно: Жить все равно надо, в подлинный камень все равно не превратишься. Я только вкратце повторю то, чем я заключил свое слово о наших днях, сказанное недавно публично: Надежды его сбылись полностью, только в мере, даже и им самим непредвиденной.

Но остается в силе и конец его мечтаний и пророчеств: И старый Бог земли русской смилостивится над нею. Спасение наше в нас самих. Издревле был на Руси Авель рядом с Каином — и спасал ее своим воскресением. Лето семнадцатого года я помню как начало какой-то страшной болезни, когда уже чувствуешь, что болен смертельно, что голова горит, мысли путаются, окружающее приобретает какую-то новую жуткую сущность, но когда еще держишься на ногах и чего-то еще ждешь в горячечном напряжении всех последних телесных и душевных сил.

В конце же этого лета, развертывая однажды утром газету как всегда прыгающими руками, я вдруг ощутил, что бледнею, что у меня пустеет темя, как перед обмороком: А потом было третье ноября.

Третьего ноября Каин России, с безумно-радостным остервенением бросивший за тридцать сребреников уже всю свою душу под ноги наемных злодеев, восторжествовал полностью. Москва, целую неделю защищаемая горстью юнкеров, целую неделю горевшая и сотрясавшаяся от канонады, сдалась, смирилась.

Все стихло, все преграды пали — победители свободно овладевали ею, каждой ее улицей, каждым ее жилищем и уже водружали свой стяг над ее оплотом и святыней, над ее Кремлем. Вечерел темный, короткий, ледяной и мокрый день поздней русской осени, хрипло кричали вороны. Москва, жалкая, грязная, обесчещенная, расстрелянная и уже покорная, принимала будничный вид. Поехали извозчики, потекла по улицам торжествующая московская чернь.

Я постоял, поглядел — и воротился домой. А ночью, оставшись один, будучи от природы весьма склонным к слезам, я вдруг заплакал, и плакал буквально до самого рассвета, плакал такими жгучими и обильными слезами, которых я даже и представить себе не. А потом я плакал на Страстной, уже не один, а вместе со многими из тех, которые поздними темными вечерами, среди темной Москвы, с ее наглухо запертым Кремлем, собирались, подобно первым христианам, по темным, стареньким церквам, скудно озаренным красными огоньками свечей, и плакали, слушая горькое страстное пение: Сколько тогда стояло в этих церквах людей, прежде никогда не бывавших в церкви, сколько плакало, никогда не плакавших!

А потом я пережил тысячи леденящих вестей оттуда, где когда-то была наша Россия, и часто говорил себе: А теперь, в этот день, у меня, пережившего все это, слов. И они не нужны, все понятно и без. Будь благословен Твой ратный путь, Надежда России. Я не в силах выразить перед Вами даже и малейшей доли тех сложных и глубоких чувств, которыми охвачен я в сознании всей великой важности минут нами переживаемых, когда незримо пишутся новые славные страницы русской летописи, на коих уже неизгладимо начертано Ваше славное имя и коим предстоит такая долгая, долгая историческая жизнь.

До революции они были редким, исключительным явлением. За последние два года они стали явлением действительно бытовым, чуть не ежедневным.

И наш общий долг — без конца восставать против всего этого, без конца говорить то, что известно каждому мало-мальски здравому человеку и что все-таки нуждается в постоянном напоминании. Да, так жить дальше просто невмоготу. Да, жить без Божеских и человеческих законов, жить без власти, без защиты, без обуздания своевольника —.

И против животного в человеке всячески надо восставать, и животного в человеке надо обуздывать, и в действия его надо вмешиваться всякому человеку — и ближнему и дальнему, и русскому и еврею, и французу и японцу. И его правительство не за страх, а за совесть, стремится проводить в жизнь его предначертания.

Правительство неустанно декларирует о своей непреклонной воле всемерно бороться со всем, что несет скорбь и боль каждому гражданину России без различия национальностей и классов. Правительство уже не раз высказывалось и уже не раз действовало по мере сил и с успехом и с полной твердостью в этом духе.

Еврейские погромы не его вина. Это вина части русского народа, и до сих пор еще распаляемого на всяческую братоубийственную рознь и всяческое озверение.

Еврейские погромы длятся уже очень давно — стоит только вспомнить, что пережило несчастное еврейское население не только всей Украины, но и всего Юго-Западного края и всей Польши за осень, зиму и лето прошлого и нынешнего года.

Мешаются потоки еврейской крови с реками крови, льющейся на всех фронтах нашей ужасающей в своей нелепости гражданской войны и ныне. Стихийность народной злобы, дико распаленной за годы великого российского бунта, еще бушует со страшной силой. Что может сразу сделать с этим несчастием правительство? Мы можем только надеяться и надеемся, что оно будет неуклонно идти своим путем, жестокой и праведной карой пресекая все преступное и злое, недопустимое в человеческом общежитии.

Мы можем только надеяться и надеемся, что оно еще усилит свою решимость действовать с полной беспощадностью на этом пути. Горячо, свято и уже не раз возвышало свой голос о недопустимости всяческих изуверств и наше духовенство в лице своих высших представителей. Да будет так и впредь. Ибо, повторяю, жить без усмирения погромщика, своевольника, без усмирения его словом и делом. Да и вообще, говорю еще раз, надо обуздывать зверя в человеке и в действия его надо вмешиваться.

Обойтись без этого нельзя, и это надо почаще вспоминать революционерам всяческих толков. А ведь, Бог мой, как жестоко и уже не раз брали они в копья, например, меня, когда я говорил о темных и зверских сторонах своего народа, когда речь шла об этой темноте и об этом зверстве не в связи с еврейскими погромами, когда я выступал вообще против всяческих злодеяний, называемых революцией, и ждал вмешательства Европы в наше длящееся уже два с половиной года, на христианской земле, в двадцатом веке свирепое и бессмысленное злодеяние!

В декабре прошлого года, в дни для нас очень горькие и все же обещавшие возвратить нас хоть к минимальной человечности, когда Одесса встречала французов, я писал: И боль, и стыд — и радость… Да будет.

Во имя человечности и Бога, Сорви с кровавой бойни наглый стяг, Смири скота, низвергни демагога! Что же отвечали мне революционеры?

То же самое встречаю я и. Сколько, например, исписал бумаги какой-нибудь Павел Юшкевич, подсчитывая убиенных при погромах евреев, сколько этих уголовных дел зарегистрировал он, сколько сказал жестоких слов о зверстве русского народа, когда он громил евреев! А посмотрите, как наряду с этим издевается он надо мной по поводу моей лекции о русском народе и русской революции, как горячо заступается за этот же самый народ, как распекает, как поучает. Что случилось в этот день особенного?

Только то, что был приклеен настоящий ярлык к тому, что уже полгода совершалось до этого дня в России под высоким водительством второсортного адвоката, который, как рассказывал мне один из министров этого временного правительства Н.

Кишкин, часу не мог прожить без кокаина. Можно только благодарить за такую защиту. Да, да, было то же самое: Да, чудовищно мерзка и кровава была и французская революция, но как это можно одну мерзость и кровь оправдывать другой мерзостью и кровью? Истинно благодарить надо за такой довод — это довод как раз против революций, поелику все они так одинаковы, протекают с такой торжественностью.

Я хорошо знаю, что нынче этот день будет проклинаем почти всей русской печатью тех мест, что заняты Белой Армией, постепенно разрушающей те насквозь пропитанные кровью подмостки, на которых длится еще этот спектакль.

Но я хорошо знаю и то, что много раздастся нынче и радостных воплей. И особенно будет усердствовать часть одесской печати. Давно ли все это было и что это было? Это и была настоящая революция, та самая, какой она и всегда бывала, а вовсе не какая-то часть ее, называемая большевизмом.

Но кого это научило? Можно ли вразумить тех, которые мечтают начать все сначала и воображают, что это начало не приведет снова к его логическому продолжению, к большевизму!

Заметки к девятой годовщине со дня смерти Л. Я ничтожный, слабый, плохой человек, пишу русскому Императору и советую ему, что ему делать в самых сложных, трудных обстоятельствах, которые когда либо бывали… Отца Вашего, царя русского, сделавшего много добра и всегда желавшего добра людям, доброго человека, бесчеловечно изувечили и убили во имя какого-то блага всего человечества.

Вы стали на его место и перед Вами те враги, которые для того мнимого общего блага, которого они ищут, должны желать убить и Вас. Более ужасного положения, чем Ваше, нельзя себе представить… Знаю, как далек тот мир, в котором мы живем, от тех божеских истин, которые даны Христом… Знаю, что я, ничтожный, дрянной человек, в искушениях в тысячу раз слабейших, чем те, что обрушились на Вас, дерзок и безумен, требуя от Вас той силы духа, которая не имеет примеров, требуя воздаяния врагам Вашим добра за зло… Но истина всегда истина.

Будут два пути, два совета Вам: От этого все ужасы террора. Свобода же, составляющая главную цель теперешней революции, уже ни в коем случае не может быть достигнута насилием.

А между тем теперь люди, производящие революцию в России, думают, что, проделав все то, что происходило в европейских революциях, с торжественными похоронными шествиями, разрушением тюрем, с блестящими речами, учредительными собраниями и.

А спросите народ, сто миллионов крестьян о том, что они думают об этих требованиях: Либеральные и революционные деятели, составляющие программы требований народа, не имеют никакого права считать себя представителями народа: Выписывая со страниц Толстого эти отрывки, напоминая истинную суть его учения, я думаю, что я делаю дело, которое он горячо одобрил бы и счел гораздо более нужным, чем выражение скорби, что уже нет его в мире в эти жестокие и темные дни.

Нужно это напоминание еще и потому, что часто теперь защищают даже его именем эти дни, и я боюсь, что нынче многие из тех, о которых он говорит в этих отрывках, будут его именем кощунствовать, будут повторять только то из его писаний, что им выгодно и что, будучи выхвачено из этих писаний, зло искажает. Одни часто говорят теперь: Но они забывают, что Толстой чуть не всю жизнь говорил, как все величайшие учителя человечества, не для какого-нибудь определенного времени, что, укоряя его, нужно укорять и Христа, Будду.

А другие счастливы тем, что он разрушал и поносил власть. Но они забывают, что он желал разрушения не одной русской власти, а власти всяческой, что он поносил не только Екатерину, не только Петра, не только Николая II, а поносил самыми последними словами, как величайшего преступника, и самого. И вот этого человека за эту книжку начинают зло, грубо, самым непристойным образом травить. А по той простой причине, что он посмел сказать кое-что не так, как это полагается по канону левых.

Можно было бы, кажется, просто возразить человеку: Можно было бы даже сильнее выразиться: Бог мой, что же это такое в самом деле! Уж и слова не смей пикнуть теперь! Нельзя же уж так мордовать Фому у него же в дому! Пусть этот дом наш общий, и все нации России равноправны в нем: И все-таки, помню, как робко, как благоговейно опустил я глаза при входе в Иерусалим вместе со стариком Шором, остановившимся и долго, горячо, закрывшись рукавом, плакавшим у этого входа.

Однако, я знаю и такие, тоже восточные стихи: Ведь ты не верблюд! Тут стоит лишь крикнуть: В Одессе, после моей лекции о русской революции, после двух, трех моих статей в газете, начали дерзить мне, начали на меня злобствовать, умышленно искажать мои слова и даже приписывать мне то, что я никогда не. Одесскому базару не удастся превратить меня в верблюда, но он уже старается над этим с редкой находчивостью.

Он пустил слух, что я умер, и стал клепать на меня с той свободой, какая возможна только тогда, когда врешь на мертвого. Да, необыкновенно быстро дошло даже и до этого, и это так типично для наших общественно-политических и журнальных нравов, что заслуживает быть отмеченным, записанным. Ну, не анекдот ли от Робина! Сами же выдумали, что я умер, и сами же стали плакать на всю улицу: А откидывая шутки в сторону, скажу вот.

Знаю, что не подобает связываться с базаром.

Александр Апанасович | Поиск информации

Это форменное преступление в такие дни — клеветать на нас, людей все-таки не совсем рядовых, и клеветой зажимать нам рты, дискредитировать нас ради своего политического соперничества с нами.

Это большевизм своего рода, как справедливо сказал один из сотрудников нашей газеты: Я не правый и не левый, я был, есмь и буду непреклонным врагом всего глупого, отрешенного от жизни, злого, лживого, бесчестного, вредного, откуда бы оно ни исходило. Я не русофоб, невзирая на то, что имел смелость сказать о своем народе немало горьких слов, основательность коих так ужасно оправдала действительность… оправдал даже Л.

Толстой, которым меня еще до сих пор укоряют и который, однако, сам, собственными устами сказал в году буквально следующее Булгакову: Я и теперь еще думаю иногда: А в иное, лучшее я пока не верю. Уверьте меня — буду искренно рад. И наконец, еще одно заявление: В сознании промелькнула картина сидящего на печи умирающего брата. Пробежав глазами эшелон, я заметил, как из вагона напротив с затаенной грустью внимательно смотрит пожилой солдат. Мой вид, вероятно, напомнил ему оставшихся дома сыновей.

Взглянув на него, я повернулся и, с трудом передвигая отяжелевшие ноги, потащился домой. У станционного сарая обернулся. Знакомый боец словно вырос из-под земли. Сунул под мышку буханку хлеба, переложил из котелка в бидончик кашу и молча передал в руки. Он смотрел на меня с болью и состраданием, крепко стиснув зубы. На скулах нервно вздувались желваки и, чтобы скрыть волнение, проговорил: Я застыл перед ним не в силах что-либо сказать.

Язык отяжелел, горло перехватили ожесточенные спазмы, а дремавшие слезы брызнули густым потоком по щекам Я будто оторвался от страшного сна, медленно возвращаясь в действительность.

Быстро направился к выходу и в дверях снова столкнулся с уже знакомыми ребятами. Они по-прежнему перемалывали события прошедшего вечера. Ступив на перрон, я растворился в толпе пассажиров. Хлестким морозом встречало меня январское утро года. Вокруг спешила возбужденная, веселая молодежь. Два студента, жестикулируя, убеждали в чем-то друг друга. Впереди идущая девушка сосредоточенно дочитывала журнал.

Мужчина слева старательно доказывал соседу о преимуществе электронно-лучевой сварки. Это были люди труда, довольные и счастливые. Улыбаясь, я радовался вместе с ними новому дню. До чего же здорово, что нет войны и как хорошо, как интересно жить! Если верить матери - боязнь высоты передалась мне от деда, которого я, собственно, не.

Дед с бабкой в то время работали в монастыре небольшой деревеньки Куровское, Запанорсского района. Это была на редкость красивая обитель в сосновом бору на берегу реки Нерской, обнесенная мощными стенами, в центре которых возвышалась высокая башня с колокольней, увенчанная крестом. Места здесь были тихие.

Люди набожные, свято чтили церковные праздники. Казалось, ничто не может нарушить врожденного спокойствия. Но большевики умели все ставить с ног на голову. Даже непонятно, как они появились в этой глуши?! Факт остается фактом, и первое их дьявольское решение - заменить крест башни монастыря на красный флаг. Посягнуть на святая святых - крест божий!

Кощунство по тем временам неслыханное. Совершить его мог только слуга дьявола. Кто решится на это святотатство?! А злодей-то оказался среди христиан. Он бросил вызов Всевышнему, к удивлению и возмущению мирян. Им предстал мой дед. Бедная моя бабушка, подарившая богу всю свою жизнь, была подавлена. Не могла осознать всего происходящего. Тяжкий грех деда раздирал ее душу. Уймись, ирод, - завывала. Господи, сколько же вылилось проклятий на его падшую душу?! Как возненавидели его селяне!

Готовился он к восхождению тщательно. Неторопливый двухметровый гигант, казалось, предусмотрел все с точки зрения страховки. Забрался почти на стометровый шпиль башни. Скинул под убийственным взглядом толпы крест, установил флаг и Но от резкого толчка его ударило головой о колокол, он завис, потеряв сознание.

Как бы ни был презренен его поступок, искорки человечности не угасли в сердцах земляков. Нашелся смельчак, с одобрения жителей он спас наказанного богоотступника. Только теперь его почему-то постоянно преследовало чувство страха. Он боялся подняться на сарай, взобраться на крышу собственного дома.

Это была какая-то необъяснимая мука, расплата за ослушание. Именно с той поры возмущенные гены моего деда, переданные по наследству, заставляют меня трепетать и содрогаться перед святым величием высоты.

Тогда часто лазили по домам, магазинам, вскрывали дворы и уводили скотину. Они держали население в напряжении и страхе. Люди задолго до наступления темноты закрывались, запирались, защищая свои скудные пожитки. Время было голодное, тяжелое, несправедливое. Мы, мальчики, со свойственным нам любопытством лазили везде, слушали, затаив дыхание, разные небылицы и, под впечатлением дня, засыпая, вздрагивали от случайного шороха. Ночи для нас были полны таинства, колдовства и всевозможных напастей.

Как сейчас помню, глубоким вечером выбегаю во двор, включаю свет и В четырех шагах от меня, спрятавшись за широкую доску, прислоненную к стене, затаился человек. Мое внезапное появление застало его врасплох. Доска скрывала только туловище, но плечи и руки нахально торчали из-за.

Подавив страх, я оправился, щелкнул выключателем и, будто ничего не замечая, вошел в дом. Сестры примолкли в испуге. Маленький братик юркнул под одеяло. Отец хватает двустволку, распахивает дверь. Я, молниеносно выскочив, включаю спасительный свет. А грабитель, паразит, как укрылся, так и стоит не шелохнувшись. Я смотрю настороженно, ничего не понимая. Папа отодвигает доску, а за ней на гвоздике висит старая телогрейка.

В нашем понимании это колдуны, встречаться с которыми не только неприятно, но и боязно. И если спуститься до уровня ребенка, получающего ту же информацию, да еще просматривающего фильмы ужасов Мальчиком я рос любознательным.

Затаив дыхание, слушал порой разные небылицы. Верил в леших, домовых, ведьм, боялся покойников. А что касается чертей, то с одним из них мне пришлось столкнуться и даже от страха схватить.

Чувствую недоверие и ухмылку читателя. Я сам долгое время скрывал от всех эту жуткую историю, боясь последствий, а вот сейчас хочу рассказать ее землякам. Было это очень. Жили мы тогда в поселке Куровское в частном доме. Улицы у нас не освещались. Темнота по вечерам жуткая. Дом, построенный с огромными сенями, стоял недалеко от леса. К нему примыкал двор, заваленный дровами, загаженный курами. За перегородкой вечно жевала корова. Оставался узкий проход, упирающийся в скворечник туалета.

Вот тут-то все и произошло. Вечером выскакиваю во двор. Лунные лучики тоненькими струйками льются сквозь щели. Сбегаю со ступенек и Он стоял в проходе. Я не видел его всего, только глаза с играющими в них огнями. Они горели каким-то фантастическим холодным светом. И вздохи с тихим, размеренным стоном. Тело покрылось холодным. Сколько длилась эта встреча - не знаю. Но что-то толкнуло меня, и я вцепился в него руками. Холод мгновенно сменил жар.

Сердце забарабанило как мяч. А сознание с нарастающей силой подавало каждой клетке успокаивающий сигнал - корова. Я держал ее за рога. Милая, добродушная наша Зорька. Она пробила перегородку, вышла из хлева в проход и стояла себе, отдыхая.

В году у меня родилась дочь. С каким волнением, с каким обостренным чувством ожидания пришлось томиться до утра, чтобы примчаться в роддом к своей любимой. Я один из тех немногих счастливчиков, которым на роду написано жениться по любви.

Палата моей избранницы находилась на первом этаже. То, что я увидел, меня потрясло, сохранилось в памяти на всю оставшуюся жизнь. Через стекло окна на меня смотрела моя жена - красивейшая из женщин, какая-то обновленная, с чистым, необыкновенно нежным лицом, с сияющими от счастья глазами, пышущая здоровьем, молодостью, с какой-то неповторимой появившейся изюминкой прелести. В ней было все - восторг, восхищение и разящая душу неземная красота. Жгуче-черные распущенные густые, длинные волосы придавали ее лицу божественное очарование.

Впервые в дорогом мне человеке открылась Женщина-роженица, подарившая мне дитя. Я был околдован увиденным. Ребенок оказался малюсеньким, сморщенным существом. Ему предстояло пройти еще определенный путь, чтобы стать очаровашкой. Однако внутренняя мужская гордость заставляла меня восторгаться этим крохотным созданием - плодом нашей таинственной любви.

Какое это удивительное чувство! Вот и шагнул я в новый этап жизни - жизни родителей. Сразу же пришлось столкнуться при регистрации ребенка в загсе с надменностью, подчеркнуто вопиющей наглостью чиновницы. Дочку решил назвать Нинель.

Рассуждал, согласитесь со мной, по всем правилам. В году у нас скоропостижно умерла старшая сестра Нина. Моя домашняя царица Нелли, или, как я ее попросту зову, Неля. А если учесть, что меня зовут Анатолий, - получается классическое имя дочери Нинель Анатольевна. Но не тут-то. Работница загса начинает меня мурыжить. Поймите, - поучала она, - потом ребенок всю жизнь ругать вас будет за. Тоже мне, умники выискались.

Имя дается человеку на года. В правоту своего выбора приводил в пример имя актрисы Нинель Мышковой. Меня вежливо отправляли назад, поучая уму-разуму. Советовали поговорить с родителями, старшими. Я, конечно, отстаивал свою точку зрения. Сколько это тянулось, я уже не помню.

Только однажды, проглатывая очередную книгу, мне посчастливилось прочитать, что Нинель, если читать в обратном порядке, без мягкого знака, звучит, как Ленин. Радости моей не было предела.

Я летел в загс, окрыленный находкой. Меня остудил все тот же уверенный в себе голос столоначальницы. Надо разобраться с вами по комсомольской линии. Вы уклоняетесь от линии партии, являетесь тормозом на своем рабочем месте. Вы дергаете общество своей невоспитанностью. В невежестве своем не видите, что, регистрируя Нинель, я увековечиваю память вождя пролетарской революции В. Надо было видеть ее лицо. Куда девалась спесь этой чинуши.

Сникла, застыла, как оплеванная. Молча села за стол, выписала свидетельство о рождении, поставила печать и передала мне его, забыв поздравить счастливого отца. У нас только болтают, что все возможно, все по справедливости, все разрешимо. На самом деле, даже если имеешь право, ничего не добьешься.

По своей профессии машиниста электрокозлового крана на прежнее место меня просто не взяли. Ответ был категоричен - нет вакансий. Хотя именно с этой должности меня призвали в ряды Советской армии. И я имел все основания на трудоустройство, но увы! Ох, и покрутился. Отца уже не было, он умер в году. Кому, как не мне, надо было помогать матери - пенсионерке. Поднимать на ноги брата - ученика второго класса.

Помогать сестре - невесте. Да и время-то мое жениховаться, а я практически разутый, раздетый, и заработать негде. На предприятиях свободных профессий. Предлагали в трехсменку машинистом мостового крана в литейный цех Давыдовского завода рублей - слезы. Решил попробовать себя на другом поприще.

Семнадцать дней отпахал автослесарем в районной технической станции Заволинского совхоза, заплатили рублей. Хватило только на хлеб. Это сейчас житуха, ученикам платят по 2 тысячи в месяц. В общем, с трудом устроился помощником шофера на автодрезине в восьмую дистанцию пути Московской железной дороги, станция Куровская.

В мои обязанности входило обслуживание дрезины, но в большей степени трудился как стропальщик на погрузочно-разгрузочных работах.

Команда наша состояла из трех человек: Оклад мне установили в рублей. Деньги по тем временам мизерные. Дрезина была оборудована краном. Вот мы в перерывах между движением поездов и развозили по точкам для ремонтных рабочих рельсы, крестовины, шпалы, болты, гайки, накладки и. Стояли в основном в тупике путевой, части 8. Это была наша основная база. Здесь находился весь рабочий состав ПЧ Сюда мы приходили на работу, отмечались, и отсюда светофорами нам выдавали разрешения на выезд.

Здесь же по-походному мы обедали, когда перегоны были заняты, заправлялись бензином, загружались необходимым материалом, приводили в порядок автодрезину. Сюда к моему начальнику - шоферу дяде Саше - часто приходила дочка десяти лет, приносила ему обед. Болтаем с девчушкой, посматривая, как на соседнем пути газорезчик разделывает металл на платформе. Бензиновый бак дрезины находился у меня за спиной.

Я случайно обернулся - о, ужас! Огромные языки пламени лижут кабину машины. В мгновение ока ссаживаю девочку на землю, кричу - убегай! В доли секунды оцениваю обстановку. Валю бочку, откатываю ее от кабины к дальнему борту платформы.

Из-за неплотности пробки бензин вытекает. Огонь вырывается с новой силой. У меня горят телогрейка, рукавицы.

Советские актеры театра

Люди уже заметили пожар - разбежались. И надо же такому совпасть, в этот момент по путям проходила какая-то важная комиссия от МПС во главе с начальником станции. Они тоже отбежали метров на 50, орут во все горло - уходи, взорвется! Бросаюсь к бензобаку и телогрейкой с большим трудом сбиваю огонь. Лопатой с песком затушил платформу, и только бочка зловещим факелом продолжает изрыгать пламя. Крики - взорвется - несутся со всех сторон.

Люди с болью и состраданием смотрят на безумца. Я упрямо пытаюсь сбросить ее с платформы, но не хватает сил. Ору, чтоб помогли, - никто не подходит, боятся. Лишь истошные голоса - взорвется, взорвется, взорвется! Я - бывший танкист, понимаю, что с полной бочкой ничего не произойдет, пока она не перегреется. Поднимаюсь от бессилия, подхожу к краю платформы и в сердцах кричу матом в сторону проверяющих - вы-то, умники, какого черта стоите!

Она же полная, не взорвется. Но они боязливо жмутся, ожидая развязки. Нашелся все-таки смельчак из рабочих, подбежал и помог мне сбросить на землю полыхающую двухсотлитровую бомбу. У меня сгорели рукавицы, телогрейка, ботинки. Волдырями покрылись пальцы рук, и, наверное, оттого, что все это происходило на глазах высокопоставленных чиновников, меня наградили большой по тем меркам премией - рублей. Выдали бесплатно внеплановую новую спецодежду. Вот и вся история. Место моего рождения - город Куровское, Московской области.

Но уже 33 года я живу в Лобне, которая стала моим вторым отчим домом. Это небольшой городок областного подчинения с населением около 70 тысяч человек, лежащий почти на ладони Москвы. История не знает истины возникновения названия. Думается, что время раскроет тайну. Важно - это мой город, который я люблю и в котором здравствую вот уже половину своей жизни. Я, как сын, люблю тебя, мой город, Лобня белоствольная.

Лобня - город летчиков и монтажников. Состоит он из ряда микрорайонов, главным из которых, откуда, собственно, и начался город, является Красная Поляна. Когда-то она была районным центром. Это самое большое и самое старейшее наше предприятие. Дата широко отмечалась в городе. Наш город не претендует по красоте своей на один из лучших городов области. Но здесь столько прекрасного и нового в части культуры, что вызывает зависть у многих глав Администрации губернии.

Очень часто проходят авторские вечера поэзии. Сычева была приятно удивлена. Невероятна в наше-то время, но факт! Уютный профилакторий дневного пребывания для ветеранов, где они поправляют свое здоровье.

Делается очень многое, чтобы человеку жилось интересней и. Конечно, еще далеко до совершенства. В нашем городе находятся уникальные действующие памятники старины, охраняемые государством. Троицкая церковь в Чашникове и Спасо-Киовская в Киово. Местечко Киово самая древняя часть Лобни. Первым документом о нем считают Духовную грамоту князя Ивана Юрьевича Патрикеева, правнука Дмитрия Донского, написанную им в е годы 15 века.

Поселение переходило из рук в руки. В году оно досталось полковому воеводе Богдану Матвеевичу Хитрово, видному государственному и общественному деятелю, удостоенному чести сидеть на посольских приемах возле царя. В дальнейшем его приобретает граф Иван Илларионович Воронцов, благоустраивает и возводит каменную церковь. Это удивительные по своей архитектуре и красоте храмы, своды и стены которых покрыты неповторимой росписью. На юго-востоке от Лобни в живописнейших местах, окруженные лесом, в низких лощинах раскинулись озера Долгое и Круглое.

Это довольно крупные водоемы, занимающие большую площадь. В наше время в этих краях проводят сборы и тренировки лучшие спортсмены России. Здесь прекрасная зона отдыха, которую в летнюю пору буквально атакует театральная Москва. Тут стоит старинное, когда-то большое село Мышецкое в начале XVII века оно находилось в числе дворцовых вотчин. В х годах 19 века в усадьбе, близ села, жил прославленный герой Отечественной войны года поэт Денис Давыдов. В Мышецком он посвятил себя литературной деятельности.

Не менее уникальным водоемом Лобни является озеро Киово, объявленное с года заповедным. Здесь в 25 км от Москвы буквально в городе гнездилось огромное количество озерных черноголовых чаек.

Они улетали и возвращались сюда ежегодно. Во всей Европе не было подобного места по численности этих очаровательных птиц. Цивилизация сделала свое черное. В течение последних 3-х лет пернатые покинули заболевшее заросшее, бессердечно брошенное людьми озеро. Природа не прощает насилия и равнодушия.

Раньше в них купались. Трест Центроэнергомонтаж облагородил водоем у спорткомплекса. Водолазы очистили место соревнований. Плавание во все времена было престижным и считалось одним из ярких видов спорта. Оно представляло собой большой интерес и привлекало массу народа. Сейчас от настила остались только торчащие из воды железобетонные стойки. Сами пруды сильно загрязнены различным хламом, бутылками, бытовым мусором, и не только не пригодны, но и опасны для купания. Были жалкие попытки очистить пруд у стадиона.

Однако бульдозер, вошедший на дно для расчистки, увяз в иле по самую макушку сразу же у берега. На том все и прекратилось. Хочется верить, что найдется предприниматель и осуществит желанную мечту жителей. Здесь можно было бы организовать лодочную станцию, платную рыбалку, места отдыха, пляжи. Тем более, что стадион, кажется, приобрел достойного преемника. Создана отличная баскетбольная площадка и теннисный корт. Силами администрации нам не потянуть. В центре Лобни раскинулась прекрасная березовая роща.

Тут я по молодости собирал грибы. Сейчас - парк культуры с аттракционами, площадками, играми для детей. Именно здесь горожане встречают Новый Год, широко провожают Масленицу с катанием на лошадях, отмечают День города, в праздник Победы торжественно чествуют ветеранов Великой отечественной войны.

Это пятачок городского чуда, где можно отдохнуть душой, расслабиться, сыграть в шахматы, послушать музыку. В году в парке была построена и освящена звонница. Произведено перезахоронение останков солдат, покоившихся в могилах на улицах города еще со времен ВОВ. Сооружение стало постоянным местом, куда приходят с цветами горожане, отдавая дань бессмертному подвигу наших земляков. Лобная - город, на рубеже которого был остановлен враг.

Восемь дней хозяйничали фашисты на Красной Поляне. Отсюда они бросились в последний штурм на Москву. Путь их механизированной армии преградили герои артиллеристы. В память о том великом сражении на месте бывшей огневой позиции боевого расчета установлено зенитное орудие. Мы ежегодно в День Победы проводим здесь митинги с участием известных на всю страну людей, дикторов: У нас очень много памятников воинам-героям, разгромившим фашистов под Москвой.

Город традиционно бережет и поддерживает эти святыни в надлежащем состоянии. О ратных подвигах бойцов можно подробно узнать в музее революционной, боевой и трудовой славы города. О многом расскажет вам и музей памяти танкостроителей в Луговой, открытый с года, экскурсоводом и организатором которого является дочь генерального конструктора танков Николая Алексеевича Кучеренко, известная поэтесса и писательница Лариса Васильева.

Нам повезло, что за последнее десятилетие во главе Администрации стояли и стоят молодые талантливые руководители, которые преобразили лицо Лобни. Это бывший мэр Сергей Викторович Кривошеин и его преемник, действующий глава города Сергей Степанович Сокол, с богатым жизненным опытом и знаниями. Он закончил три высших учебных заведения, был избран в областную Государственную Думу, плодотворно работал там и досрочно, за полтора года, ушел, чтобы победить на выборах и взвалить на себя всю полноту ответственности за хозяйство города.

И то, что Лариса Николаевна любезно соглашается печататься в наших коллективных сборниках, делает честь не только городу, но и каждому автору, счастливому обладателю вышедших книг. Имя нашего земляка поэта Геннадия Красникова хорошо известно в литературных кругах России. Выпустил большое количество сборников. Статьи и эссе Геннадия Красникова по вопросам литературы, культурологии, истории публикуются в центральных газетах и журналах.

Он участник Всемирного фестиваля искусств в городе Эдинбурге Публиковался в престижных русских и зарубежных антологиях. Вместе с поэтом В. Сейчас она должна выйти в дополненном варианте. В нашем городе живет известный в России поэт-песенник Петр Николаевич Черняев. На стихи Петра Николаевича написаны песни композиторами А. Песни звучали в исполнении Л.

Наиболее популярные песни на его стихи: Он почетный гражданин города. То, что культура и искусство Лобни находится на высоком уровне, говорит и тот факт, что даже отдельные руководители города в лице начальника Отдела Внутренних дел полковника Николая Анатольевича Змеина без спесивости и чванства выходят на сцену и перед огромной аудиторией исполняют эстрадные песни на высоком уровне, приятным теплым баритоном.

Вот истинный образец любви и преданности искусству! При этом нисколько не принижается уровень его профессиональности как начальника ОВД, наоборот, он приобретает в глазах людей доверие, уважение, сближается с ними, разрушая тем самым преграду в общении земляков и представителя столь серьезного учреждения.

Лобня - мой город, мой дом, моя крепость. Я горжусь, что своим бескорыстным трудом вношу посильную лепту в культуру моей второй малой Родины. Я люблю этот город до самозабвения, люблю и восклицаю: Милей не отыщешь на свете, Хоть трижды по миру пройди, А Лобня на этой планете - Маяк мой и пристань в пути.

Что бы с нами ни случалось, первыми руку помощи подают военные. В этом мы убеждались неоднократно. В год беспощадного пожара, когда в Московской области горели болота Шатур-торфа, полыхали леса Куровской. Если бы не солдаты, местная нефтебаза взлетела бы на воздух.

А в том трагическом ом, когда ночную тишину города разнесли в клочья мощные взрывы? Испуганные жители выскакивали спросонок на улицы, думая, что началась война. Ударной волной были выбиты все стекла зданий. В квартирах падали серванты с посудой, разбивались телевизоры, рушились крыши домов. Их квадратные проемы окон будто расширились, обнажая богатое содержимое внутренностей. И снова на помощь пришли люди в погонах.

Небольшой городок Куровское, расположенный в девяти десятках километров от Москвы, вместил, казалось, весь генералитет армии. Отдадим должное - организация была четкая.

По улицам осторожно разъезжали машины со стеклом, окна вставляли бесплатно. Военная комиссия не скупилась, не занималась подсчетом ущерба. Заходила в дома и выдавала наличными суммы, которые называли хозяева.

Все прошло в масштабах страны тихо и незаметно. Об этом молчала пресса, радио, телевидение. Молчали 18 лет, видимо, по соображениям секретности.

Конечно, это запоздалая констатация факта. Среди жителей города, а я там родился и вырос, упорно гулял вариант истории с четко продуманной диверсией.

А дыма без огня не бывает. Их загнали в тупик для выгрузки. Дело оставили на другой день. А в этом время, поджимая друг друга, к узловой подходили два состава: Заступивший дежурный получил по телефону указание задержать поезд с межконтинентальными баллистическими ракетами, дать возможность свободно проследовать пассажирскому скорому, дабы войти в график движения.

Кто передал, впоследствии установить не удалось. Субъект с целью конспирации вел разговор через слой марли. Оценив ситуацию, начальник принимает свое решение - дает зеленый свет прибывающему составу стратегического назначения и останавливает его только на следующем перегоне.

В этот момент страшной силы сдетонированный взрыв потряс мирное небо спящего города. Какая катастрофа могла бы произойти, не будь на посту этого талантливого работника?! В давние времена это была еще деревня Куровская Запанорского района. Нас было восемь детей. Все донашивалось одним ребенком за другим. Мебели, как таковой, не. Единственным украшением в доме был угол со старинными иконами и необыкновенной красоты постоянно горящей лампадой, свисающей с потолка, огромный стол, лавки, шкаф в чулане да полати, сбитые из досок на уровне печи, куда мы порхали на ночь, будто воробьи.

Ни подушек, ни матрасов я не помню. Большие мешки, набитые сеном, заменяли подстилку и такой же сенник в головах из наволочки. Все казалось просто и естественно. Только вот сам дом почему-то стоял задом к улице. Построенный еще предками моих родителей, он настолько врос в землю, что напоминал собой спрятанный гриб под шляпкой.

На зиму наружные стены его мы пеледили утепляли, - см. Некрасиво, конечно, если смотреть с улицы, зато было очень тепло. Мать с отцом всегда мечтали о собственной избе. Их грезы стали еще более призрачными. Но мама не теряла шанса, была живая, подвижная и постоянно что-то искала. Бывало, присядет, задумается, затем, всполошившись, выбежит куда-то, пороется, снова присядет. Видно было, ее что-то мучило.

Она постоянно молилась, испрашивая у бога заветное. Только потом я узнал, что моя бабушка, которую я даже не видел, поскольку родился значительно позже, умирая, с последними силами пыталась выдохнуть маме о спрятанном золоте, так и не успев указать тайника.

Как-то однажды убирались под Пасху. К божественным праздникам мы готовились тщательно. Постоянно ездила в церковь, слепо доверялась Богу, не в пример нам, из душ которых время вытравило самое святое - веру. Так вот, в тот день мы отрабатывали мамин хлеб - тщательно голиком отмывали стены дома, драили потолки, окна, двери.

Одним словом, это был ежегодный весенний ритуал уборки. Мама, утомившись, прикорнула на печи, а моя старшая сестра протирала иконы. Снимая очередной образ, что-то звякнуло. Лена даже не придала этому значения. А мать этот звон словно пронзил, хотя у нее была профессиональная глухота - всю жизнь работала на ткацких станках. Она вскочила, выхватила из рук ошеломленной дочери благодатный лик и скрылась в чулане. Бог услышал ее молитвы, прекратил бесконечные мытарства.

Там оказались золотые монеты царской чеканки, скопленные бабушкой. Этого хватило семье, чтобы построить новый дом, купить корову, комод, шкаф для посуды и несколько стульев. Как все-таки нам мало надо для счастья, правда? Казанский вокзал, казалось, трещал от наплывающих пассажиров. Люди торопились после работы домой, спешили на дачу или просто отъезжали по своим неотложным делам.

Пригородные электрички буквально задыхались от вывоза бесконечно прибывающего потока народа. И вся эта тесная, движущаяся толпа прямо-таки вламывалась в открытые двери подходящих электропоездов, в мгновение ока заполняя свободные места, спрессовываясь в проходах. Каждый хотел сесть, отдохнуть во время поездки, подремать или, закрыв глаза, отдаться своим думам.

Я оказался рядом с двумя полными до безобразия сборщицами даров леса. Разгоряченные, растрепанные и вспотевшие от жары, они, вероятно, с хорошим наваром и традиционной московской колбасой возвращались в свои семьи. Но даже этот удачный день не вселял оптимизма в их души.